Праздные размышления о нормах и отклонениях, вызванные лицезрением старинного иконостаса

Хочу отметить, что праздный помысел вообще присущ русскому человеку по своей природе, особенно – православному. Не может быть православного без помыслов; лезут они то в голову, то в душу. Один придавишь, трое других тут же вылезают. Особенно непросто нам в храме, на литургии приходится, перед причастием — особенно. Вот бывают люди – мир у них в душе присутствует, благодать и молитва непрестанна; за них я радуюсь; им я – завидую; а вот со мной — дело совсем иначе обстоит.

В том – каюсь, прошу снисхождения; однако разобраться с предметом сомнений — полагаю своей обязанностью. Попытка такого разбора предоставлена ниже вашему вниманию. Чаю, грех необдуманного осуждения чужих, пускай и праздных, мыслей, не отягчит ваше сердце; а сей скромный плод рукописания  — внесет свою скромную лепту в нелегкий труд душеспасения.

Троицкий собор Свято-Троицкой Лавры, усыпальница преподобного Сергия Радонежского. Древностью здесь дышит все – собор, иконостас, фрески по стенам. Все вместе взятое — производит впечатление необычайное, особенно зимой, в пять тридцать утра, во время братского молебна.

Темно снаружи, темно внутри, да и в душе моей вряд ли светлее: только огоньки мерцают — свечечки, лампадочки, словно знаменуя собой слабый отблеск надежд на спасение. В центре храма два мощных столба – пилона, по их сторонам – огромные  иконы размещены. У каждой – свое обрамление, со своими особенностями. Одинаковых – нет.

Взгляд привычно скользит по иконостасу, схватывая общее и отмечая частности. Вот иконы – чудо, еще Андреем Рублевым писаны, а сам иконостас — будто умельцами из ПТУ сработан; с немалой природной сметкой, но видимо, скудным инструментом, материалом и, осмелюсь помыслить, умением. Симметрия вроде бы есть, но во множестве мелочей она нарушена. В рядах иконостаса оси первого яруса не соответствуют второму и так далее, до самого верха. Или сказать правильнее, не совсем соответствуют и не везде. Где-то на три сантиметра в одну сторону уходят, где-то – пять в другую. Где-то стойка широка, где-то – поуже; где-то она до верха яруса доходит, где-то – не дотягивает чуток, щелочка имеется; будто каждый мастер своим разумением руководствовался и по сторонам особо не смотрел, отдаваясь душой молитве и рукодельному мастерству.

Перед иконостасом, по обе стороны царских врат, на изгибистых кронштейнах, висят большие лампады, по три штуки с каждой стороны. Кронштейны подобны друг другу, но их размеры, вынос от иконостаса и от пола — у всех различаются. Свой набор расстояний присущ и каждой отдельно взятой лампаде: размеры до стены, пола, друг друга -  нигде не являются бездушной константой; везде они играют и разнообразятся.

Сами лампады очень похожи, но присмотревшись, понимаешь – разнообразие и тут утверждает свое право на жизнь. Есть еще и малые лампады, также по три штуки по обе стороны. Одни – перед Богородицей, другие – перед рублевской Троицей. Которые слева – все одинаковы, из матового стекла; которые справа – в центре лампада побольше, красного цвета: как будто кто-то из дома принес и повесил, руководствуясь наилучшим побуждением.

Над царскими вратами, в арочке, три иконы обретаются, по оси симметрии и на одном уровне. Иконы не просто висят, они врезаны в узорчатый металлический фон. Уровень — гуляет немного: с точностью два-три сантиметра. На самих вратах – две симметричные завитушки. Вроде одинаковые, но если присмотреться, отличия тут тоже присутствуют. Пилястры в цоколе иконостаса стоят кривовато, горизонтальные линии – чуть вниз уходят. В диаконских вратах тоже отличия имеются: слева над аркой два медальона, справа – три, и икона там слегка повыше размещена.

Вот в Покровском, академическом храме – иконостас из дерева, совсем недавно сделан. Иконостас хорош и добротен, но, при этом – слегка кривоват и ассимметричен. Где-то в сторону ушло, где-то вперед наклонилось. Сказать, что мастера плохи, нельзя: неподалеку, во весь коридор, стенды с портретами владык размещены. Там все чин по чину: симметрия, композиция, вертикаль-горизонталь. Можно, конечно,  сказать – температура, влажность; где-то высохло, где-то, наоборот, отсырело, разбухло, перекосило. А в Троицком – иконостас из металла, а принцип – соблюден.

А вот в Трапезном, великолепном, изумительном, благоукрашенном храме времен первых Романовых, есть каменная стенка, разделяющая храмовую и трапезную часть. Над одной частью – купол, над другой – цилиндрический, коробовый свод. Стенка – красоты необыкновенной, с колоннами; по колоннам – резные ветви виноградные вьются; сверху – грандиозная фреска Страшного суда.

Вот где мастера постарались! Колонны и фреска разделены широким карнизом; поверху – амфоры стоят. Все из камня – отсыреть-перекоситься нечему. Тем нее менее, и в каменном обустройстве, и во входной арке в стенке, и в сводах над оконными проемами — присутствует множество отклонений от академических стандартов правильности. Может быть, в Лавре свои особенности имеются?

Память услужливо переносит меня в главный собор страны – Успенский. Слева – Грановитая палата, справа – Иван Великий. Собор – по центру площади, все в нем ладно, стройно, устойчиво. Линии, формы, композиция. Аристотель Фиораванти строил, итальянец. Посмотрим, что там внутри присутствует.

Иконостас, слава Богу, нашей, отечественной работы. Доска деревянная, от времени – потемневшая; в одном месте до стены полметра не доходит, не нашлось, видимо, подходящей доски под рукой. За доской – дыра. Прибили, что имелось: грубо, весомо, с шляпками от гвоздей. Да так и оставили.

Нечто подобное доводилось видеть мне и в Костроме и в Казани, и в Нижнем, да и во многих других русских селах, городах, городишках. Общее же впечатление от увиденного, особенно не затронутого сильно временем, сложилось очень благоприятное. Трещины, пятна, потеки, кривизны — отнюдь не усугубили общего впечатления.

Задумаемся же теперь, уважаемый читатель, об особенностях, присущих упомянутым выше российским местам обитания. Традиционный русский город скроен весьма ладно и своеобразно, качественно отличаясь от столь любезной нам европейской красивости и благоустроенности. С пейзажем он не спорит, напротив – гармонирует, создавая при этом собственный, внутренний лад покоя и умиротворенности.

В отличие от извечно существующего пейзажа, созданного к тому же извечными силами, наш город излажен простыми русскими людьми в результате долгого коллективного обустройства. Оттуда же, из глубин коллективного бессознательного, в характер русского города вошло множество установок: о человеке и жизненном укладе, ему соответствующему; об обстановке, в которой он чувствует себя надлежаще; о силе времени, способной к разрушению и обновлению; о том, как противостоять или сопутствовать этой силе, как управляться с ее последствиями.

Различного рода отклонения от прямой линии, ровной плоскости и выверенных констант — в этой системе слаженно исполняют свою важную роль общего знаменателя, уравнивающего в единый ряд множество различных несопоставимых объектов: скамейки в скверике, сарая во дворе, скворечника на дереве, купеческого дома, дворянской усадьбы, иконостаса в главном городском соборе.

Город, улица, площадь, как единое целое — имеют множество сходных деталей: порой случайных, нелепых, разнообразных. Их стиль и ритм — сообразны особому, не поддающемуся рациональной логике характеру мышления и не раз подвергались строгому научному изучению именно с этой точки зрения.

В этой обстановке, скроенной под себя и для себя, а не напоказ, не для заезжего гостя, русский человек получает право быть таким, каков он реально есть; вести такой образ жизни, какой существует в этих местах испокон лет. Так и пространство русского города – устроено со своим смыслом и значением; а идеал жизнеустройства основан на устойчивости повседневного быта, а не на абстрактном комфорте.

Удивительное дело! Когда мы учимся, оттачиваем свой вкус на шедеврах мировой  культуры – мы обращаем внимание на мелочи и нюансы; стараемся постичь уникальное и неповторимое; избегаем восприятия шаблонов и схем. Но когда вчерашний студент становится профессионалом и начинает решать конкретные задачи, особенно в городском контексте, наше зрение заметно огрубляется — мелочи, нюансы, детали и оттенки реальной жизни – уходят куда-то в сторону, оказываются несущественны.

Мы проектируем не как «надо», а как «должно быть»; не для тех людей, которые есть в реальности, а для тех, кого мы представляем в своем идеализированном воображении. А то, что «должно быть» — привносится в наше сознание зачастую из совершенно посторонних, внешних источников, чуждых местному контексту, вызывая закономерную ответную реакцию. Реальный мир живет в своем пространстве ценностей, отличном от того, что привносится извне людьми из мира благоустройства и целесообразности.

Находясь целиком в этой системе координат, традиционный русский иконостас всем видом своим безмолвно подтверждает сопричастность миру реальному, обыденному, посконному — заодно выступая гарантом его истинности, подлинности, настоящести.

А с горних высот иконостаса безмолвно взирают на нас его насельники, словно подтверждая право предстоящих на мир настоящий и мир будущий. Сами они – давно в том, невиданном, долгожданном, дивном мире. На это весомо указывают и кисть Андрея Рублева, и драгоценные оклады, и жемчуг на тканых золотом покровах.

Иконостас же обретается здесь, в нашем мире, на передней линии фронта, промеж забот и треволнений; как будто готовый принять первый удар. Он заранее приспособлен и под реалии повседневного бытия, и под разрушительное действие времени, всегда неспокойного для России. В любой момент тут можно нечто подменить, подбить, пристроить, подделать, подтесать, подпереть и подкрасить.

И никакие привнесенные изменения, несходства цвета, фактуры, размера и формы — не будут вызывать ощущения чуждого и постороннего; все по-прежнему будет на своем месте. Так, в Троицком соборе вполне уместно смотрится старинная пробоина от польского ядра на створке железной двери в полуметре от раки преподобного.

Исконно русский человек вряд ли последует примеру Вашего покорного слуги, вперяя взор в многоразличные мелочи и несообразности, да еще и перед причастием. Скорее, душа его будет вознесена в неведомые сознанию выси и дали, пренебрегая скудной немецкой обустроенностью и рассудительностью.

Эту особенность русской души верно подметил великий Гоголь в своей бессмертной поэме: «…Какую-то особенную ветхость заметил он (Чичиков – прим. авт.) на всех деревенских строениях: бревно на избах было темно и старо; многие крыши сквозили, как решето; на иных оставался только конек вверху да жерди по сторонам в виде ребр. Кажется, сами хозяева снесли с них дранье и тес, рассуждая, и, конечно, справедливо, что в дождь избы не кроют, а в вёдро и сама не каплет, бабиться же в ней незачем, когда есть простор и в кабаке, и на большой дороге, – словом, где хочешь».

Указанную особенность России и я принимаю всем своим  нутром, да и органами чувств впридачу. Нам вечно надо устремляться вперед, к недостижимым и неведомым целям; чуть только обустроившись, окопавшись, осознавши себя на новом месте – и тут же выдвигаться дальше.  Нам глубоко чуждо восприятие жизни как бытовой слаженности, комфортности, упорядоченности.

Самой жизнью русская душа обречена стремиться, прорываясь к настоящей, подлинной реальности, отвергая привнесенное и искусственное; преодолевать все на свете, включая себя и обретать самое главное в этом преодолении — те основания, на которых сложены весь мир, вся вселенная, вся жизнь наша.

Ну, и про то, что и к мирской работе — подходить надо с ответственностью и тщанием, — забывать тоже не следует.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: